• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:55 

Jardin Majorelle (Сад Мажорель)



Этот сад был студией художника Жака Мажореля, который переехал жить в Марокко в 1919 году, для того, чтоб продолжить карьеру и вылечить туберкулез. Территорию, на которой сейчас расположен сад, художник приобрел в 1924 году и обосновал здесь свою студию. Мажорель, как и Клод Моне, был увлечен коллекционированием растений, финансировал ботанические экспедиции, поддерживал деловые отношения с ботаниками всего мира, обменивался с ними редкими экземплярами. Из своих поездок он привозил североамериканские и мексиканские кактусы, азиатские лотосы, необыкновенные растения из Южной Африки.

После смерти Жака Мажореля в 1962 году, сад некоторое время был заброшен, а дом шел под снос. Но известный французский кутюрье Ив Сен-Лоран и его друг Пьер Берже в 1980 году выкупили территорию сада и взяли на себя заботу о его восстановлении и поддержании. Было потрачено немало сил и средств и на восстановление дома. Старая студия художника была переделана под небольшой музей исламского искусства. Сейчас здесь можно видеть акварели Мажореля, посвященные природе и ландшафтам южного Марокко. Также здесь находятся частные коллекции Ив Сен-Лорана.

Сегодня сад Мажорель открыт для посещения туристов. На входе посетителя встречают пышный фонтан и небольшая бамбуковая аллея с лавочками. После 40-градусной жары Марракеша вы оказываетесь в тихом тенистом саду, где поют птицы, а цвета и краски радуют глаза.

Идея Жака Мажореля заключалась в том, чтобы выкрасить дом в ярко синий цвет, который бы резко контрастировал с пышной растительностью сада. Впоследствии, этот цвет назвали "Синий Мажорель".












На главной аллее, ведущей к вилле, расположен длинный водоем, в конце которого находится маленькая беседка в марокканском стиле. Она утопает в зелени экзотических растений, представленных здесь во всем своем многообразии. Еще со времен Мажореля, здесь представлены широкие вазы из обожженной глины желтого, зеленого или "живого" синего цвета. Они резко контрастируют между собой - различные оттенки зеленого, лимонная желтизна и особенный синий цвет, который зимой приобретает тот же оттенок, что и небо. Некоторые смело называют этот садовый ландшафт одним из чудес света.

Больше фотографий:
gardener.ru/gap/garden_guide/page261.php?id=137...

@темы: Природа, Марокко

21:38 

«Армянский герольд» | Акоп Коджоян

18:43 

«У реки» | Поэзия Древнего Египта

1 Сестра - на другом берегу.
Преграждая дорогу любви,
Протекает река между нами.
На припеке лежит крокодил.

Вброд я иду по волнам,
Пересекая теченье.
Храбрости сердце полно.
Тверди подобна река.
Любовь укрепляет меня,
- Как от воды заклинанье,
Пропетое девой.
Я вижу ее приближенье - и руки простер.

Сердце взыграло,
Как бы имея вечность в запасе.
Царица моя, подойди,
- Не медли вдали от меня!

2 Ее обняв, я ощущаю
Ответное объятье рук ее,
Напоминающее негу Пунта,
Смолою благовонной умащенье!

3 Когда от поцелуя моего,
Помедлив, разомкнутся
Ее уста - Я опьянен без хмеля.
Когда наконец уготовишь ты ложе, слуга?
Говорю я тебе:
Покров из виссона возьми, чтобы тело ее облегал.
Только не вздумай царское класть полотно!
Простого - беленого - остерегайся подавно!
Тканью, что миррой пропитана, ложе укрась для нее.

5 Быть бы мне черной рабыней,
Мойшицей ног!
Мог бы я вволю Кожей твоей любоваться.

6 Рад бы стиралыциком стать я
На один-единственный месяц:
Платья твои отмывать
От бальзама и мирры душистой.

7 Быть бы мне перстнем с печатью на пальце твоем!
Ты бы меня берегла,
Как безделушку,
Из тех, что жизнь услаждают.

@темы: Литература, Женщины, Египет

23:11 

Туркменские традиционные костюмы

Моя слабость. Обожаююююю. :heart:


@темы: Традиционные Костюмы, Туркменистан, Центральная Азия

00:26 

«Девушки из Туркестана» | Jin Shangyi



Картина китайского художника Jin Shangyi (родился в 1934 году в городе Цзяоцзо, что в провинции Хэнань) «Девушки из Туркестана» является одной из лучших работ знаменитого мастера. У меня она самая любимая.
Восточный Туркестан или Уйгурстан (уйг. Uyghurstan) или Восточный Туркестан (уйг. Sherqi Turkistan — историческое название региона в Центральной Азии, в настоящее время входящего в состав Китая, и названного колониальным названием «новая граница» — кит. «Синьцзян». Включает в себя Кашгарию (южная часть) и Джунгарию (северная часть).
(Википедия)

@темы: Китай, Искусство, Живопись, Женщины

00:09 

«Дети нашей улицы» | Нагиб Махфуз

Потрясающий роман моего любимого писателя.



«Дети нашей улицы» - главный труд великого египетского писателя, лауреата Нобелевской премии Нагиба Махфуза.
Это роман-притча о возникновении трех мировых религий: иудаизма, христианства и ислама, аллегория религиозной истории человечества... Истории полной соперничества и борьбы, надежд и любви, предательств и чудес, а главное - веры.

@темы: Религия, Литература, Египет, Африка

20:58 

Красавицы

Таджикская девушка в традиционном костюме:


Узбекская девушка, тоже в традиционном костюме:

@темы: Женщины, Таджикистан, Традиционные Костюмы, Узбекистан, Центральная Азия

14:13 

«Семирамида у трупа Ара Прекрасного», Вардгес Акопович Суренянц

09:10 

Лао Шэ | «Соседи»

Госпожа Мин – женщина себе на уме. Она родила мужу сына и дочь, но все еще завивает волосы, хотя ей вот-вот стукнет сорок. Госпожа Мин не в ладах с грамотой и, зная за собой этот недостаток, старается восполнить его неустанными заботами о семье: печется о детях, о муже.
Детям госпожа Мин во всем потворствует, не смеет их поучать, наказывать. Даже сердиться на них в присутствии мужа не решается, ибо понимает: она доводится им матерью лишь потому, что он – их отец. Надо постоянно быть начеку: муж для нее – это все. И она не может ни бить, ни ругать его детей. Не то, чего доброго, он в гневе прибегнет к крайнему средству – женится на другой, она же не сможет обзавестись другим мужем.
Госпожа Мин – особа весьма подозрительная. Ее приводит в трепет любая бумажка с иероглифами – в них скрыта какая-то тайна. Вот почему она ненавидит всех этих барынь и барышень. Собственно говоря, ее муж, ее дети ничем не хуже этих образованных господ. Да и сам господин Мин не станет отрицать, что он умен, наделен способностями и занимает высокое положение в обществе.
Госпожа Мин никому не позволит говорить о своих детях дурно, упрекать их за шалости. Плохие дети – значит, плохая мать. А этого госпожа Мин не потерпит. Она во всем повинуется мужу и детям тоже. Остальных же ни во что не ставит. Считает себя самой умной и постоянно кичится перед соседями и слугами.
Если ее дети подерутся с чужими, она сломя голову бросается в бой. Пусть знают, с кем имеют дело! Как луна отражает свет солнца, так и она призвана олицетворять силу и величие своего супруга.
Слуг она ненавидела – они относились к ней с презрением. Вслух, разумеется, этого не высказывали, но в их Взглядах можно было прочесть: «Сними свой наряд, и будешь такой же, как мы, а может, и хуже». Их презрение было особенно заметно, когда госпожа Мин против них что-нибудь замышляла. В бешенстве она готова была проглотить их живьем и часто отказывала прислуге от дома, чтобы хоть как-то выместить свою злость.
читать дальше

Лао Шэ, «Соседи»

@темы: Литература, Китай, Азия

08:55 

Ат-Тайиб Салих | «Сезон паломничества на Север» [Отрывок]

[...]

Большой дом деда сложен не из камня и не из обожженного кирпича. Он — из земли, обыкновенной земли, вскармливающей пшеницу. Дом этот встает на краю поля, точно его продолжение. Во дворе растут смоковницы и акации. А на стенах дома, там, где они тронуты сыростью, зеленеют те же растения, что и на полях вокруг.
Внутри дом больше всего походил па лабиринт. Одному богу известно, как он строился. Во всяком случае, таким, как сейчас, он стал не за один год и даже не за десять лет. В нем было множество комнат, больших и маленьких. Они беспорядочно пристраивались к прежним, едва возникала нужда. Стоило деду прикопить — в доме прибавлялась еще одна комната. По мнению деда, деньги для того и нужны, чтобы строиться. Коридоров не полагалось — комнаты открывались одна в другую, а двери были такими низкими, что приходилось наклоняться, чтобы не стукнуться лбом о притолоку. В некоторых же двери вообще отсутствовали. Были комнаты с окнами и без окон, с гладкими стенами и стенами шершавыми оттого, что их оштукатурили смесью гравия, черной глины и кизяка. Потолки и стропила были из стволов и корневищ пальм и нильской акации, а кровля — из пальмовых листьев.
Летом дом был прохладным, а зимой теплым. На вид он казался непрочным, но только на вид, ибо прочность его была проверена самим временем.
Я вошел в калитку и огляделся. Огромный двор. Направо на подстилках сушатся финики и стручковый перец. Налево — мешки с пшеницей и бобами. Одни уже зашиты, другие стоят пока открытыми. В дальнем углу коза жадно ест ячмень, а у вымени пристроился козленок и сосет. Судьба дома неразрывно связана с полем. Зеленеет поле — в доме весело, опустошит засуха поля — в доме траур.
Запах дедова дома я узнаю среди всех запахов мира. Разве можно забыть эту смесь разнообразных ароматов — муки и стручкового перца, фиников и зерна, бобов, фасоли, верблюжьей колючки? И все тонут в благоухании ладана, который курится в большой жаровне.
Это благоухание постоянно напоминает мне, что дед — аскет, отказывавший себе буквально во всем, — не жалел никаких денег, когда дело касалось молитвенных принадлежностей. Огромный ковер, на котором дед молился и который служил ему одеялом в холодные ночи, был сшит из трех леопардовых шкур. Молитвенный чайник из меди с рисунком и насечкой стоял на большой тарелке, тоже медной. Предмет особой гордости деда — четки из сандалового дерева. Он перебирал их с нежностью, подносил к лицу и прижимал к щекам — сначала к левой, потом к правой — и с наслаждением вдыхал их запах.
Прищурив глаза, он погружался в воспоминания. Не приведи аллах кому-нибудь из внуков помешать ему в такие минуты. Тут он мог стукнуть четками по детской головке и крикнуть: «Пошел прочь, шайтан».
Молитвенный обряд, как и комнаты в доме или пальмы во дворе, имел свой смысл. Он тоже воскрешал прожитое.

[...]

Ат-Тайиб Салих, «Сезон паломничества на Север» ("Season of Migration to the North"), 1966.

@темы: Африка, Литература, Судан

12:09 

«Мой отец пишет моей матери» | Ассия Джебар, «Любовь, фантазия»

***

Моя мать, как все женщины, проживавшие в ее городе, никогда не называла моего отца иначе, как арабским личным местоимением, соответствующим французскому "он". Поэтому каждая ее фраза, в которой глагол спрягался в третьем лице мужского рода единственного числа, а существительное отсутствовало, относилась, естественно, к ее супругу. Такая речь была характерна для любой замужней женщины от пятнадцати до шестидесяти лет, и только позднее, уже на склоне жизни, мужа, если он совершил паломничество в Мекку, можно было обозначать словом "хаджи".
Таким образом и большие, и маленькие, то есть женщины и девочки - ибо важные беседы всегда велись в женском кругу, - научились принимать как должное взаимное опущение имен супругов.
Через несколько лет после замужества моя мать постепенно выучилась французскому языку, беседуя, сначала, конечно, неуверенно, с женами коллег моего отца. В большинстве случаев эти пары приезжали из Франции и жили вроде нас в небольшом доме, предназначенном для учителей нашего селения.
Не знаю точно, с каких пор мать начала говорить: "Мой муж пришел или ушел… Я спрошу у мужа" и так далее. Зато я прекрасно помню, каким тоном она это говорила, помню и стеснение в материнском голосе; школьные построения ее фраз, старательная медлительность произношения были очевидны, хотя, приобщившись так поздно к французскому языку, моя мать делала быстрые успехи. А между тем я чувствовала, чего ей стоило преодолеть свою стыдливость и называть в разговоре моего отца без всяких обиняков.
А потом словно шлюз какой в ней прорвался, и это, возможно, отразилось на ее семейных отношениях. Много лет спустя, когда мы летом приезжали в свою деревню, мать, болтая по-арабски с родными и двоюродными сестрами, без всякого стеснения и даже с чувством некоторого превосходства, упоминая о муже - неслыханное новшество! - стала называть его по имени, неожиданно, вернее, сразу, хотела я сказать, отказавшись от всяких эвфемизмов и прочих словесных ухищрений. Однако со своими тетушками и пожилыми родственницами она продолжала следовать привычному пуризму, идя на откровенную уступку, и это понятно: такая свобода языка показалась бы престарелым благочестивым женщинам дерзостью или же неприличием…
Шли годы. И по мере того, как улучшалась французская речь матери, мне, девочке, которой тогда было уже лет десять-двенадцать, становилось ясно: родители мои в глазах всего женского населения становились парой - вещь по нашим понятиям поразительная! Еще более льстило моему самолюбию другое обстоятельство: когда моя мать рассказывала о мелких событиях нашей деревенской жизни, которая в глазах городской родни выглядела убогой, неизменно ощущалось незримое присутствие ее героя, он, казалось, возвышался над этими тайными сборищами женщин, запертых в отживших свое старозаветных двориках.
Мой отец, и только мой отец; остальные женщины никогда не осмеливались называть по имени мужчин, своих повелителей, проводивших весь день вне дома и возвращавшихся по вечерам в задумчивости, с низко опущенной головой. Все эти дядья, двоюродные братья, родственники по брачным узам как бы растворялись в общем понятии мужского рода, обезличиваясь в уничижительном беспристрастии, с которым намекали на их существование супруги.
Да, только мой отец… Слегка наклонив голову, мать спокойно произносила "Тахар", что - я очень рано узнала об этом-означало "чистый", и, даже когда ее собеседницы улыбались в смущении со снисходительным видом, мне казалось, что материнское лицо освещалось каким-то новым, благородным светом.
Едва уловимые изменения вторгались в эти гаремные беседы, однако уши мои улавливали лишь то, что еще более возвышало мою мать, делая ее непохожей на других. Благодаря тому что она никогда не забывала ввести его в круг этих негромких бесед, мой отец становился еще более чистым, чем предсказывало его имя!
Но вот однажды произошло событие, предвещавшее истинный перелом в наших отношениях. Событие весьма банальное для любого другого мира, но для нас по меньшей мере странное: во время особо длительного путешествия (кажется, из одного департамента в другой) отец решил написать моей матери - да-да, моей матери!
Он отправил открытку, написав на ней наискось своим вытянутым старательным почерком короткую фразу: "С наилучшими пожеланиями из этого далекого края" - или что-то вроде: "Все хорошо, я увидел новые для меня места"- и так далее, а внизу поставил свое имя. Я уверена, что в ту пору даже он не осмелился бы добавить в конце, перед подписью, какую-нибудь более интимную фразу, например: "Я думаю о вас" - и уж тем более: "Целую вас". Зато на другой стороне открытки, там, где пишется адрес, он написал "мадам", а вслед за тем имя и фамилию с добавлением - правда, теперь я в этом не совсем уверена - "и ее детям", то есть нам троим, из которых старшая я - мне тогда было около десяти лет…
Перелом свершился: мой отец своей собственной рукой написал на открытке, которая будет путешествовать по разным городам и попадет на глаза стольким мужчинам, включая и почтальона нашего поселка, к тому же почтальона - мусульманина, так вот отец осмелился написать фамилию своей жены, которую назвал на западный манер: "Мадам такая-то…"; а надо сказать, что любой местный житель - неважно, богатый или бедный, - поминал о жене и детях только лишь таким косвенным образом: "дом".
Итак, мой отец "написал" моей матери. Приехав к родным, та рассказала об этой открытке самым естественным тоном и совсем простыми словами. Она собиралась продолжить свой рассказ, поведать о практических трудностях, с которыми ей довелось столкнуться за долгих четыре или пять дней отсутствия мужа (хотя торговцы каждое утро присылали нам провизию, заранее, накануне отъезда, заказанную отцом). Ей хотелось посетовать на тяготы горожанки, очутившейся в деревне в полном одиночестве да еще с малыми детьми на руках… Но пораженные женщины, осознав небывалую новизну случившегося, воскликнули в один голос:
- Он тебе написал?
- Он поставил имя своей жены, и почтальон мог собственными глазами увидеть его? Какой стыд!..
- Он мог бы послать открытку на имя твоего сына, хотя бы из принципа, неважно, что твоему сыну всего семь или восемь лет!
Моя мать умолкла. Безусловно испытывая удовлетворение, польщенная, но безропотная. Возможно, ей стало вдруг неловко, может быть, она покраснела от смущения, Да, ее муж написал ей, ей лично!.. Только старшая дочь могла бы прочитать эту открытку, так ведь она девочка, какая же в таком случае разница: дочь или жена - неважно, чье имя поставить на открытке!
- Подумайте сами, теперь-то я умею читать по - французски!
Поистине это было самое смелое проявление любви. Стыдливость ее в эту минуту страдала. Однако втайне она чувствовала себя польщенной, тщеславие супруги одерживало верх.
Для меня, девчонки, внимательно следившей за всем происходящим, не прошли бесследно эти пересуды отсталых женщин. Тогда-то, мне кажется, и пробудилось во мне первое предчувствие возможного счастья, тайны, связывающей мужчину и женщину.
Мой отец осмелился "написать" моей матери. И тот, и другая - отец в письме, мать в разговорах, во время которых она без ложного стыда упоминала отныне о своем муже, - называли друг друга по имени, то есть, иными словами, открыто, не таясь, любили друг друга.

***

Ассия Джебар, «Любовь, фантазия» ("L’Amour, la fantasia"), 1985.

@темы: Литература, Женщины, Африка, Алжир

Мысли Ориенталиста

главная