• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
12:09 

«Мой отец пишет моей матери» | Ассия Джебар, «Любовь, фантазия»

***

Моя мать, как все женщины, проживавшие в ее городе, никогда не называла моего отца иначе, как арабским личным местоимением, соответствующим французскому "он". Поэтому каждая ее фраза, в которой глагол спрягался в третьем лице мужского рода единственного числа, а существительное отсутствовало, относилась, естественно, к ее супругу. Такая речь была характерна для любой замужней женщины от пятнадцати до шестидесяти лет, и только позднее, уже на склоне жизни, мужа, если он совершил паломничество в Мекку, можно было обозначать словом "хаджи".
Таким образом и большие, и маленькие, то есть женщины и девочки - ибо важные беседы всегда велись в женском кругу, - научились принимать как должное взаимное опущение имен супругов.
Через несколько лет после замужества моя мать постепенно выучилась французскому языку, беседуя, сначала, конечно, неуверенно, с женами коллег моего отца. В большинстве случаев эти пары приезжали из Франции и жили вроде нас в небольшом доме, предназначенном для учителей нашего селения.
Не знаю точно, с каких пор мать начала говорить: "Мой муж пришел или ушел… Я спрошу у мужа" и так далее. Зато я прекрасно помню, каким тоном она это говорила, помню и стеснение в материнском голосе; школьные построения ее фраз, старательная медлительность произношения были очевидны, хотя, приобщившись так поздно к французскому языку, моя мать делала быстрые успехи. А между тем я чувствовала, чего ей стоило преодолеть свою стыдливость и называть в разговоре моего отца без всяких обиняков.
А потом словно шлюз какой в ней прорвался, и это, возможно, отразилось на ее семейных отношениях. Много лет спустя, когда мы летом приезжали в свою деревню, мать, болтая по-арабски с родными и двоюродными сестрами, без всякого стеснения и даже с чувством некоторого превосходства, упоминая о муже - неслыханное новшество! - стала называть его по имени, неожиданно, вернее, сразу, хотела я сказать, отказавшись от всяких эвфемизмов и прочих словесных ухищрений. Однако со своими тетушками и пожилыми родственницами она продолжала следовать привычному пуризму, идя на откровенную уступку, и это понятно: такая свобода языка показалась бы престарелым благочестивым женщинам дерзостью или же неприличием…
Шли годы. И по мере того, как улучшалась французская речь матери, мне, девочке, которой тогда было уже лет десять-двенадцать, становилось ясно: родители мои в глазах всего женского населения становились парой - вещь по нашим понятиям поразительная! Еще более льстило моему самолюбию другое обстоятельство: когда моя мать рассказывала о мелких событиях нашей деревенской жизни, которая в глазах городской родни выглядела убогой, неизменно ощущалось незримое присутствие ее героя, он, казалось, возвышался над этими тайными сборищами женщин, запертых в отживших свое старозаветных двориках.
Мой отец, и только мой отец; остальные женщины никогда не осмеливались называть по имени мужчин, своих повелителей, проводивших весь день вне дома и возвращавшихся по вечерам в задумчивости, с низко опущенной головой. Все эти дядья, двоюродные братья, родственники по брачным узам как бы растворялись в общем понятии мужского рода, обезличиваясь в уничижительном беспристрастии, с которым намекали на их существование супруги.
Да, только мой отец… Слегка наклонив голову, мать спокойно произносила "Тахар", что - я очень рано узнала об этом-означало "чистый", и, даже когда ее собеседницы улыбались в смущении со снисходительным видом, мне казалось, что материнское лицо освещалось каким-то новым, благородным светом.
Едва уловимые изменения вторгались в эти гаремные беседы, однако уши мои улавливали лишь то, что еще более возвышало мою мать, делая ее непохожей на других. Благодаря тому что она никогда не забывала ввести его в круг этих негромких бесед, мой отец становился еще более чистым, чем предсказывало его имя!
Но вот однажды произошло событие, предвещавшее истинный перелом в наших отношениях. Событие весьма банальное для любого другого мира, но для нас по меньшей мере странное: во время особо длительного путешествия (кажется, из одного департамента в другой) отец решил написать моей матери - да-да, моей матери!
Он отправил открытку, написав на ней наискось своим вытянутым старательным почерком короткую фразу: "С наилучшими пожеланиями из этого далекого края" - или что-то вроде: "Все хорошо, я увидел новые для меня места"- и так далее, а внизу поставил свое имя. Я уверена, что в ту пору даже он не осмелился бы добавить в конце, перед подписью, какую-нибудь более интимную фразу, например: "Я думаю о вас" - и уж тем более: "Целую вас". Зато на другой стороне открытки, там, где пишется адрес, он написал "мадам", а вслед за тем имя и фамилию с добавлением - правда, теперь я в этом не совсем уверена - "и ее детям", то есть нам троим, из которых старшая я - мне тогда было около десяти лет…
Перелом свершился: мой отец своей собственной рукой написал на открытке, которая будет путешествовать по разным городам и попадет на глаза стольким мужчинам, включая и почтальона нашего поселка, к тому же почтальона - мусульманина, так вот отец осмелился написать фамилию своей жены, которую назвал на западный манер: "Мадам такая-то…"; а надо сказать, что любой местный житель - неважно, богатый или бедный, - поминал о жене и детях только лишь таким косвенным образом: "дом".
Итак, мой отец "написал" моей матери. Приехав к родным, та рассказала об этой открытке самым естественным тоном и совсем простыми словами. Она собиралась продолжить свой рассказ, поведать о практических трудностях, с которыми ей довелось столкнуться за долгих четыре или пять дней отсутствия мужа (хотя торговцы каждое утро присылали нам провизию, заранее, накануне отъезда, заказанную отцом). Ей хотелось посетовать на тяготы горожанки, очутившейся в деревне в полном одиночестве да еще с малыми детьми на руках… Но пораженные женщины, осознав небывалую новизну случившегося, воскликнули в один голос:
- Он тебе написал?
- Он поставил имя своей жены, и почтальон мог собственными глазами увидеть его? Какой стыд!..
- Он мог бы послать открытку на имя твоего сына, хотя бы из принципа, неважно, что твоему сыну всего семь или восемь лет!
Моя мать умолкла. Безусловно испытывая удовлетворение, польщенная, но безропотная. Возможно, ей стало вдруг неловко, может быть, она покраснела от смущения, Да, ее муж написал ей, ей лично!.. Только старшая дочь могла бы прочитать эту открытку, так ведь она девочка, какая же в таком случае разница: дочь или жена - неважно, чье имя поставить на открытке!
- Подумайте сами, теперь-то я умею читать по - французски!
Поистине это было самое смелое проявление любви. Стыдливость ее в эту минуту страдала. Однако втайне она чувствовала себя польщенной, тщеславие супруги одерживало верх.
Для меня, девчонки, внимательно следившей за всем происходящим, не прошли бесследно эти пересуды отсталых женщин. Тогда-то, мне кажется, и пробудилось во мне первое предчувствие возможного счастья, тайны, связывающей мужчину и женщину.
Мой отец осмелился "написать" моей матери. И тот, и другая - отец в письме, мать в разговорах, во время которых она без ложного стыда упоминала отныне о своем муже, - называли друг друга по имени, то есть, иными словами, открыто, не таясь, любили друг друга.

***

Ассия Джебар, «Любовь, фантазия» ("L’Amour, la fantasia"), 1985.

@темы: Литература, Женщины, Африка, Алжир

08:55 

Ат-Тайиб Салих | «Сезон паломничества на Север» [Отрывок]

[...]

Большой дом деда сложен не из камня и не из обожженного кирпича. Он — из земли, обыкновенной земли, вскармливающей пшеницу. Дом этот встает на краю поля, точно его продолжение. Во дворе растут смоковницы и акации. А на стенах дома, там, где они тронуты сыростью, зеленеют те же растения, что и на полях вокруг.
Внутри дом больше всего походил па лабиринт. Одному богу известно, как он строился. Во всяком случае, таким, как сейчас, он стал не за один год и даже не за десять лет. В нем было множество комнат, больших и маленьких. Они беспорядочно пристраивались к прежним, едва возникала нужда. Стоило деду прикопить — в доме прибавлялась еще одна комната. По мнению деда, деньги для того и нужны, чтобы строиться. Коридоров не полагалось — комнаты открывались одна в другую, а двери были такими низкими, что приходилось наклоняться, чтобы не стукнуться лбом о притолоку. В некоторых же двери вообще отсутствовали. Были комнаты с окнами и без окон, с гладкими стенами и стенами шершавыми оттого, что их оштукатурили смесью гравия, черной глины и кизяка. Потолки и стропила были из стволов и корневищ пальм и нильской акации, а кровля — из пальмовых листьев.
Летом дом был прохладным, а зимой теплым. На вид он казался непрочным, но только на вид, ибо прочность его была проверена самим временем.
Я вошел в калитку и огляделся. Огромный двор. Направо на подстилках сушатся финики и стручковый перец. Налево — мешки с пшеницей и бобами. Одни уже зашиты, другие стоят пока открытыми. В дальнем углу коза жадно ест ячмень, а у вымени пристроился козленок и сосет. Судьба дома неразрывно связана с полем. Зеленеет поле — в доме весело, опустошит засуха поля — в доме траур.
Запах дедова дома я узнаю среди всех запахов мира. Разве можно забыть эту смесь разнообразных ароматов — муки и стручкового перца, фиников и зерна, бобов, фасоли, верблюжьей колючки? И все тонут в благоухании ладана, который курится в большой жаровне.
Это благоухание постоянно напоминает мне, что дед — аскет, отказывавший себе буквально во всем, — не жалел никаких денег, когда дело касалось молитвенных принадлежностей. Огромный ковер, на котором дед молился и который служил ему одеялом в холодные ночи, был сшит из трех леопардовых шкур. Молитвенный чайник из меди с рисунком и насечкой стоял на большой тарелке, тоже медной. Предмет особой гордости деда — четки из сандалового дерева. Он перебирал их с нежностью, подносил к лицу и прижимал к щекам — сначала к левой, потом к правой — и с наслаждением вдыхал их запах.
Прищурив глаза, он погружался в воспоминания. Не приведи аллах кому-нибудь из внуков помешать ему в такие минуты. Тут он мог стукнуть четками по детской головке и крикнуть: «Пошел прочь, шайтан».
Молитвенный обряд, как и комнаты в доме или пальмы во дворе, имел свой смысл. Он тоже воскрешал прожитое.

[...]

Ат-Тайиб Салих, «Сезон паломничества на Север» ("Season of Migration to the North"), 1966.

@темы: Африка, Литература, Судан

09:10 

Лао Шэ | «Соседи»

Госпожа Мин – женщина себе на уме. Она родила мужу сына и дочь, но все еще завивает волосы, хотя ей вот-вот стукнет сорок. Госпожа Мин не в ладах с грамотой и, зная за собой этот недостаток, старается восполнить его неустанными заботами о семье: печется о детях, о муже.
Детям госпожа Мин во всем потворствует, не смеет их поучать, наказывать. Даже сердиться на них в присутствии мужа не решается, ибо понимает: она доводится им матерью лишь потому, что он – их отец. Надо постоянно быть начеку: муж для нее – это все. И она не может ни бить, ни ругать его детей. Не то, чего доброго, он в гневе прибегнет к крайнему средству – женится на другой, она же не сможет обзавестись другим мужем.
Госпожа Мин – особа весьма подозрительная. Ее приводит в трепет любая бумажка с иероглифами – в них скрыта какая-то тайна. Вот почему она ненавидит всех этих барынь и барышень. Собственно говоря, ее муж, ее дети ничем не хуже этих образованных господ. Да и сам господин Мин не станет отрицать, что он умен, наделен способностями и занимает высокое положение в обществе.
Госпожа Мин никому не позволит говорить о своих детях дурно, упрекать их за шалости. Плохие дети – значит, плохая мать. А этого госпожа Мин не потерпит. Она во всем повинуется мужу и детям тоже. Остальных же ни во что не ставит. Считает себя самой умной и постоянно кичится перед соседями и слугами.
Если ее дети подерутся с чужими, она сломя голову бросается в бой. Пусть знают, с кем имеют дело! Как луна отражает свет солнца, так и она призвана олицетворять силу и величие своего супруга.
Слуг она ненавидела – они относились к ней с презрением. Вслух, разумеется, этого не высказывали, но в их Взглядах можно было прочесть: «Сними свой наряд, и будешь такой же, как мы, а может, и хуже». Их презрение было особенно заметно, когда госпожа Мин против них что-нибудь замышляла. В бешенстве она готова была проглотить их живьем и часто отказывала прислуге от дома, чтобы хоть как-то выместить свою злость.
читать дальше

Лао Шэ, «Соседи»

@темы: Литература, Китай, Азия

14:13 

«Семирамида у трупа Ара Прекрасного», Вардгес Акопович Суренянц

20:58 

Красавицы

Таджикская девушка в традиционном костюме:


Узбекская девушка, тоже в традиционном костюме:

@темы: Женщины, Таджикистан, Традиционные Костюмы, Узбекистан, Центральная Азия

00:09 

«Дети нашей улицы» | Нагиб Махфуз

Потрясающий роман моего любимого писателя.



«Дети нашей улицы» - главный труд великого египетского писателя, лауреата Нобелевской премии Нагиба Махфуза.
Это роман-притча о возникновении трех мировых религий: иудаизма, христианства и ислама, аллегория религиозной истории человечества... Истории полной соперничества и борьбы, надежд и любви, предательств и чудес, а главное - веры.

@темы: Религия, Литература, Египет, Африка

00:26 

«Девушки из Туркестана» | Jin Shangyi



Картина китайского художника Jin Shangyi (родился в 1934 году в городе Цзяоцзо, что в провинции Хэнань) «Девушки из Туркестана» является одной из лучших работ знаменитого мастера. У меня она самая любимая.
Восточный Туркестан или Уйгурстан (уйг. Uyghurstan) или Восточный Туркестан (уйг. Sherqi Turkistan — историческое название региона в Центральной Азии, в настоящее время входящего в состав Китая, и названного колониальным названием «новая граница» — кит. «Синьцзян». Включает в себя Кашгарию (южная часть) и Джунгарию (северная часть).
(Википедия)

@темы: Китай, Искусство, Живопись, Женщины

23:11 

Туркменские традиционные костюмы

Моя слабость. Обожаююююю. :heart:


@темы: Традиционные Костюмы, Туркменистан, Центральная Азия

18:43 

«У реки» | Поэзия Древнего Египта

1 Сестра - на другом берегу.
Преграждая дорогу любви,
Протекает река между нами.
На припеке лежит крокодил.

Вброд я иду по волнам,
Пересекая теченье.
Храбрости сердце полно.
Тверди подобна река.
Любовь укрепляет меня,
- Как от воды заклинанье,
Пропетое девой.
Я вижу ее приближенье - и руки простер.

Сердце взыграло,
Как бы имея вечность в запасе.
Царица моя, подойди,
- Не медли вдали от меня!

2 Ее обняв, я ощущаю
Ответное объятье рук ее,
Напоминающее негу Пунта,
Смолою благовонной умащенье!

3 Когда от поцелуя моего,
Помедлив, разомкнутся
Ее уста - Я опьянен без хмеля.
Когда наконец уготовишь ты ложе, слуга?
Говорю я тебе:
Покров из виссона возьми, чтобы тело ее облегал.
Только не вздумай царское класть полотно!
Простого - беленого - остерегайся подавно!
Тканью, что миррой пропитана, ложе укрась для нее.

5 Быть бы мне черной рабыней,
Мойшицей ног!
Мог бы я вволю Кожей твоей любоваться.

6 Рад бы стиралыциком стать я
На один-единственный месяц:
Платья твои отмывать
От бальзама и мирры душистой.

7 Быть бы мне перстнем с печатью на пальце твоем!
Ты бы меня берегла,
Как безделушку,
Из тех, что жизнь услаждают.

@темы: Литература, Женщины, Египет

21:38 

«Армянский герольд» | Акоп Коджоян

14:55 

Jardin Majorelle (Сад Мажорель)



Этот сад был студией художника Жака Мажореля, который переехал жить в Марокко в 1919 году, для того, чтоб продолжить карьеру и вылечить туберкулез. Территорию, на которой сейчас расположен сад, художник приобрел в 1924 году и обосновал здесь свою студию. Мажорель, как и Клод Моне, был увлечен коллекционированием растений, финансировал ботанические экспедиции, поддерживал деловые отношения с ботаниками всего мира, обменивался с ними редкими экземплярами. Из своих поездок он привозил североамериканские и мексиканские кактусы, азиатские лотосы, необыкновенные растения из Южной Африки.

После смерти Жака Мажореля в 1962 году, сад некоторое время был заброшен, а дом шел под снос. Но известный французский кутюрье Ив Сен-Лоран и его друг Пьер Берже в 1980 году выкупили территорию сада и взяли на себя заботу о его восстановлении и поддержании. Было потрачено немало сил и средств и на восстановление дома. Старая студия художника была переделана под небольшой музей исламского искусства. Сейчас здесь можно видеть акварели Мажореля, посвященные природе и ландшафтам южного Марокко. Также здесь находятся частные коллекции Ив Сен-Лорана.

Сегодня сад Мажорель открыт для посещения туристов. На входе посетителя встречают пышный фонтан и небольшая бамбуковая аллея с лавочками. После 40-градусной жары Марракеша вы оказываетесь в тихом тенистом саду, где поют птицы, а цвета и краски радуют глаза.

Идея Жака Мажореля заключалась в том, чтобы выкрасить дом в ярко синий цвет, который бы резко контрастировал с пышной растительностью сада. Впоследствии, этот цвет назвали "Синий Мажорель".












На главной аллее, ведущей к вилле, расположен длинный водоем, в конце которого находится маленькая беседка в марокканском стиле. Она утопает в зелени экзотических растений, представленных здесь во всем своем многообразии. Еще со времен Мажореля, здесь представлены широкие вазы из обожженной глины желтого, зеленого или "живого" синего цвета. Они резко контрастируют между собой - различные оттенки зеленого, лимонная желтизна и особенный синий цвет, который зимой приобретает тот же оттенок, что и небо. Некоторые смело называют этот садовый ландшафт одним из чудес света.

Больше фотографий:
gardener.ru/gap/garden_guide/page261.php?id=137...

@темы: Природа, Марокко

23:11 

«Старая столица» | Ясунари Кавабата

Эта книга для меня стала особенной, вместе с главной героиней я испытывала те же эмоции - любовь и нежность Тиэко к своей сестре-близняшке напоминали мне мои собственные переживания, так как в это время моя сестра находилась очень далеко от дома и я все время думала о ней и очень скучала. Потрясающая книга, интересная, живая, динамичная.


@темы: Япония, Литература

22:45 

«Портрет обнаженной» | Рамуальдо Локатэлли

09:48 

«Портрет бачи» | Василий Верещагин

15:26 

«Все племя Адамово - тело одно» | Саади

Эти строки начертаны золотыми буквами на здании ООН в Нью-Йорке и переведены на все языки мира:

بنی آدم اعضای یک پیکرند
که در آفرينش ز یک گوهرند
چو عضوى به درد آورد روزگار
دگر عضوها را نماند قرار
تو کز محنت دیگران بی غمی
نشاید که نامت نهند آدمی

Все племя Адамово – тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек, -
Так скажут ли люди, что ты человек?

Human beings are members of a whole,
In creation of one essence and soul.
If one member is afflicted with pain,
Other members uneasy will remain.
If you have no sympathy for human pain,
The name of human you cannot retain.


Die Kinder Adams sind aus einem Stoff gemacht,
als Glieder eines Leibs von Gott, dem Herrn, erdacht.
Sobald ein Leid geschieht nur einem dieser Glieder,
dann klingt sein Schmerz sogleich in ihnen allen wider .
Ein Mensch, den nicht die Not der Menschenbrüder rührt,
verdient nicht, daß er noch des Menschen Namen führt.

Ադամի որդիք անդամներ են մին մարմնի
Ստեղծման մեջ գալիս են նույն գոհարից
Հենց որ ժամանակը մի անդամին ցավ բերի
Հանգիստ չի մնա մյուս անդամներին
Դու որ ուրիշների ցավից անհոգ ես
Չարժե որ անվամբ դու մի մարդ կոչվես:

12:23 

Георгий Иванович Гурджиев | Биография великого мистика




В большинстве крупных городов Европы, Америки, Южной Америки можно найти группы людей, изучающих идеи и практическую технику, данные Георгием Ивановичем Гурджиевым. Гурджиевские группы обычно избегают публичности, не обращают в свою веру, относительно невидимы в мире и ведут обычную жизнь, занимаясь интенсивной внутренней работой.

Необычный человек, "хитрый мудрец", как его называют, Гурджиев посвятил свою жизнь изучению восточных эзотерических учений и передаче знания теории и практики в форме, адекватной мышлению западного человека. Мы знаем о нем относительно немного. Особые воздействия и источники его учения остаются такими же загадочными, как и у другого "Человека знания", у Дона Хуана.

Он родился в 1872г. в Александрополе, в области Кавказа, у отца - грека и матери - армянки. Мальчиком он становится учеником настоятеля Русского кафедрального собора, оказавшего огромное влияние на его развитие.

Согласно Гурджиеву, его родной отец и его духовный отец - настоятель собора - зародили в нем жажду познания жизненного процесса на Земле, и в особенности цели человеческой жизни.

Город Карс, где он жил, находящийся между Черным и Каспийским морями, был городом многих народов, вер, культур. Уже в подростковом возрасте Гурджиев окунулся в атмосферу великой смеси культур. Здесь жили последователи христианской, армянской, ассирийской, исламской и даже зороастрийской традиций. Уже в юности он соприкоснулся со святая святых почти всех тайных организаций - религиозных, философских, оккультных, мистических, политических.

Он много вобрал в себя, особенно из христианских монашеских источников. Позже он всегда подчеркивал значение эзотерического христианства. Он хорошо знал христианский ритуал и практики, древний символизм, литургию. Был знаком с техникой ритмического дыхания и мысленных молитв, применяемых в монастырях.

Однако, несмотря на приобщение к самым разным религиозным традициям, в которых он рос, он не находил ответа на основные вопросы, которые поставил себе. Он отправляется на поиски знания.

С группой друзей, которые называли себя "искатели Истины", в 16 лет он отправляется на Восток, в трехлетнее путешествие через Центральную Азию, далее достигает Эфиопии, Соломоновых островов. Во время путешествия он учится, знакомится со многими традициями. Особенно большое влияние оказали на его становление мастера эзотерических исламских орденов.

Именно суфийские учения стали тем источником, на основе которого во многом было создано его Учение.

Центральный символ гурджиевской работы- эннеограмма суфийского происхождения. Многие священные танцы суфиев исполняются как медитации в школах Гурджиева.

В учении Гурджиева прослеживаются и другие эзотерические влияния- это буддизм Тибета.

Более 10 лет прожил он в Тибете. Здесь он развивает огромные психические духовные силы, что особенно ценится в Тибете. По некоторым сведениям, он был наставником маленького Далай-Ламы, занимал важные финансовые должности при тибетских властях.

Очень мало известно об этом периоде его жизни в Тибете и Центральной Азии, который охватывает начало 1890г. и продолжается до 1910г. Известно, что он вел исследования, изучал древнейшие тексты. Он вел свои поиски в ламаизме и практике ламаизма, в текках, монастырях, где сохранилось древнее знание, изучал сибирский шаманизм.

Очевидно, в результате всех этих исканий, изучений, практик возник единый взгляд на мир, синтез знаний. Постепенно он стал осознавать свою миссию: принести эти знания об "ужасе ситуации", как он говорил, и возможных путях выхода из нее в западный мир.

Следующим важным этапом в его биографии является 1915 год, когда он впервые появляется в России как Учитель- в городах Санкт-Петербурге и Москве.

В Петербурге он встречается с Петром Успенским. Сам Успенский тогда как раз вернулся из путешествия в поисках истинного эзотерического знания и с удивлением нашел, что цель его поисков находилась на его родной земле, в его родном городе.

Он описывает свою первую встречу с Гурджиевым в книге "В поисках чудесного" следующим образом: "Я увидел человека восточного типа, немолодого, с черными усами и проницательными глазами. Это был человек с лицом индийского раджи или арабского шейха. Он говорил по-русски неправильно, с сильным кавказским акцентом...".

Успенский собрал группу последователей, которая работала с Гурджиевым до самой революции. Он говорил со своими учениками об отношении человека со Вселенной, об уровнях сознания, смерти и бессмертия, возможности самореализации.

Один из его ранних учеников так описывает этот период: Россия в 1917г. была разорвана войной и революцией". Гурджиев былнеизвестным "человеком-тайной". Никто не знал о его происхождении и о том, почему он появился и в Москве и в Санкт-Петербурге. Но кто бы ни входил в контакт с ним, хотел последовать за ним".

Группа его учеников покидает Россию, совершает запутанное путешествие пешком по горам в Тифлис. Здесь он собирает новую группу и несколько лет работает с ней, но когда революция достигла Грузии, они пересекли границу, достигли Константинополя, затем Берлина и, наконец, через несколько лет лишений, Парижа. Здесь Гурджиев решил обосноваться, за год собрал деньги, необходимые для приобретения Замка Авон близ Фонтенбло, где он основал Институт для гармонического развития Человека.

10 лет с 1923г. по 1933г. были потрачены на напряженную работу с учениками в Институте; в течение этого времени Гурджиев испытывал и проверял систему обучения, самонаблюдения, практические упражнения.

Кто бы ни приходил учиться к нему, мог быть уверен, что от него потребуются постоянные и интенсивные усилия. Время, проведенное в "Приэре", как был назван замок, рассматривалось как возможность для развития самосознания.

Это был период напряженной работы, который включал демонстрации и лекции в Европе и Америке. Он был прерван серьезным несчастным случаем- автомобильной катастрофой, после которой Гурджиев чудом остался жив.

Это событие внесло новое направление в его деятельность. Он начал писать три большие книги. Они были написаны, чтобы разрешить следующие основные проблемы, стоящие перед человечеством:

1) разрушить безжалостно веру и взгляды, столетиями укоренявшиеся в сознании обо всем, существующем в мире;

2) ознакомить читателя с материалом, необходимым для нового творчества;

3) помочь возникновению истинного представления о мире, заменив то фантастическое, иллюзорное, которое существует сейчас. Дать представление о мире, существующем в действительности.

Это книги "Все и вся", "Встреча с замечательными людьми" и "Жизнь- истина, только когда я есмъ".

В первой книге Гурджиев комментирует жизнь современного человека через взгляд существа космического, прилетевшего на Землю. Эта работа является энциклопедическим комментарием, отвечающим на большинство важных вопросов, стоящих перед человечеством.

Во второй книге он рассказывает свою историю поисков истины, вспоминает своих наставников и необычных людей, которых встретил в своих странствиях в поисках эзотерического знания.

В третьей- дается отчет о личном развитии, описываются специальные практики, которые развивают осознание "себя".

В 1933г. была написана еще одна книга "Вестник грядущего добра", представившая идеи, на которых основываются работы Гурджиева, и описывающая Институт гармонического развития Человека.

С 1933г. по 1949г. протекает новая фаза его деятельности. Он закрывает Институт, путешествует повсюду, создает новые группы в некоторых городах Америки.

Ко времени его смерти, в 1949г., у него было несколько сот учеников, главным образом, в Нью-Йорке и Париже. Теперь число последователей его учения насчитывается тысячами.

Философское учение Гурджиева содержит много классических эзотерических идей, но ряд его собственных идей отличается особой оригинальностью- это:

-убежденность в иллюзорности обычной жизни;

-идея соотношения микрокосмического плана с макрокосмическим;

-признание особой роли Луны в космической эволюции человечества;

-деление человека на четыре тела;

-учение о центрах, их проявленном или непроявленном функционировании;

-учение о типах человеческой личности;

-особенности психической работы человека над собой;

-идея "Луча творения";

-возрастание числа законов, которым подчиняется материальность по мере удаления от Абсолюта;

-подчиненность эволюции Вселенной закону октавы.

Согласно Гурджиеву, человек живет в очень ничтожном месте Вселенной. Планетой управляет множество механических законов, затрудняющих самореализацию человека. Внутренний рост достигается нелегко, от человека требуются огромное внимание и большие усилия. И хотя человек имеет возможность повысить уровень своего сознания и, следовательно, бытия, одному ему реализовать это неимоверно трудно. Работа над собой, по учению Гурджиева, является индивидуальной и опытной. Ничто не должно приниматься на веру, если оно не доказано личным опытом.

На "Четвертом пути" - так Гурджиев назвал свое учение - человек должен утверждаться сам. Метод саморазвития, которому он обучал, - это попытка освободить человека от груза законов, влияющих на его развитие.

Он утверждал: один из важных законов развития имеет отношение к духовному толчку, т.е. для духовного развития личности необходимо дополнительное воздействие со стороны Учителя или группы.

Он говорил о законе трех, который называл основным законом, касающимся всех событий - всегда и везде. Этот закон говорит, что каждое проявление- это результат трех сил: активной, пассивной и нейтральной. Этот закон- основа любого творчества - отражен во многих мировых религиях.

Вследствие этого закона, работа над собой - это не чтение книг. Необходимо тройственное усилие: активное - Учителя, пассивное - ученика, нейтральное- группы. Но тот, кто жаждет знания, должен сам сделать первое усилие, чтобы найти истинные знания и приблизиться к ним.

Знание не может прийти к людям без их собственных усилий,- говорил он. "Необходима организация, необходимо работать в группе и с помощью того, кто уже освободился раньше. Только такой человек может подсказать, каков путь освобождения. Нужны точные знания, инструкции тех, кто уже прошел путь, и необходимо использовать их сообща".

Эзотерическая истина учения Гурджиева адресована прежде всего самому человеку и только через него - внешнему миру.

Учение это позволяет критически взглянуть на себя и на мир, попробовать понять мироощущение другого человека, задуматься серьезно над фундаментальными вопросами бытия.

Источник

20:48 

6 причин, чтобы поехать в Германию

Простите, не сдержалась :gigi:




6 причин, чтобы поехать в Германию навсегда

22:23 

Простая истина



Орхан Памук, "Снег"

@темы: Литература

19:59 

Lettres d’Erévan - платки Hermes с буквами армянского алфавита



18:50 

Курбан Саид | «Али и Нино»



Мы с Нино сидели в кафе "Мефистофель" на Головинской. Прямо перед нами возвышалась гора Давида. На вершине стоял монастырь.
Родня решила сегодня дать нам передышку.
Нино задумчиво смотрела на монастырь, и я знал, о чем она думает. Там, на горе, была могила, которую мы собирались навестить. В ней покоится прах Александра Грибоедова, поэта и царского посланника. На надгробии выбита эпитафия: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?".
Ее звали Нино Чавчавадзе. Именно Нино. Ей было шестнадцать лет, когда она стала женой посла и поэта Грибоедова. Нино, которая сидела сейчас рядом, доводилась ей внучатой племянницей по материнской линии.
Той Нино было семнадцать лет, когда тегеранцы с криками: "О, святой Али!" окружили дом русского посланника. А у посланника был только маленький кинжал и всего один пистолет. Какой-то кузнец с улицы Зул-ли-Султан тяжелым кистенем размозжил ему грудь. Разорванное на куски тело посланника было выброшено на пустырь. Голову обглодали собаки. Вот и все, что осталось от поэта и посланника. Фатали шах Гаджар был очень доволен. Был счастлив и его наследник - Аббас Мирза. Мудрец и фанатик, старик Меши ага получил от шаха щедрую награду, а одному из Ширванширов шах пожаловал имение в Гилане.
Но все это происходило сто лет назад. А сейчас я, потомок Ширванширов, сижу в Тифлисе в кафе "Мефистофель" с Нино, правнучкой жены Грибоедова.
- Послушай, Нино, а ведь мы с тобой должны быть кровными врагами, сказал я, кивая в сторону монастыря. - Ты тоже поставишь мне когда-нибудь такое надгробье?
- Может быть, - отвечала Нино. - Впрочем, это будет зависеть от твоего поведения. Будешь вести себя хорошо, поставлю.
Она допила свой кофе и поднялась.
- Пойдем, погуляем по городу.
Нино питала к Тифлису какую-то нежную, почти материнскую любовь. По Головинской мы двинулись к узким улочкам старого города, зашли в Сионскую церковь. Внутри церкви было очень темно и сыро. Над алтарем висел крест, сколоченный из виноградной лозы. Эту лозу принесла святая Нино во время своего первого паломничества в Святую землю.
Нино опустилась у алтаря на колени, перекрестившись, подняла голову к иконе, на которой была изображена ее святая покровительница.
- Прости меня, святая Нино, - шептали ее губы.
В тусклом свете, сочащемся через окна, я увидел на глазах Нино слезы.
- Пойдем, - сказал я, и Нино покорно пошла за мной.
Мы молча бродили по городу.
- А скажи-ка, какой это грех должна отпустить тебе святая Нино? задал я, наконец, не дававший мне покоя вопрос.
- Тебя, Али хан.
Голос ее прозвучал грустно и устало. Судя по всему, гулять с Нино по Тифлису - не такое уж веселое занятие.
- А почему меня?
Мы шли уже по площади. Люди сидели за столиками кафе, вынесенными прямо на улицу. Слышался звук зурны. Внизу пенилась Кура.
Взгляд Нино был устремлен в даль, так, словно в этой дали она пыталась отыскать себя.
- Тебя, - повторила она, - и тебя, и все, что было.
Я понял, что она хотела сказать, но все-таки переспросил:
- Что ты сказала?
Нино остановилась.
- Пройдись по Тифлису. Пройдись и внимательно посмотри. Увидишь ли ты хоть одну женщину в чадре? Нет. Ощущается ли здесь азиатский дух? Нет. Здесь совершенно иной мир. Улицы здесь широки, а сердца людей чисты. Только здесь, в Тифлисе, я становлюсь собой. Здесь уже не встретишь фанатичных дураков, вроде Сеида Мустафы, болванов, вроде Мухаммеда Гейдара.
- Эта страна, Нино, находится между молотом и наковальней.
Каблучки туфелек Нино звонко стучали по камням древних мостовых.
- В том-то все и дело! - воскликнула она. - Поэтому Тамерлан семь раз разрушал Тифлис. Поэтому на нас нападали турки, иранцы, арабы, монголы. Они разрушили Грузию, растоптали ее, убили, но им не удалось овладеть ею в полном смысле этого слова. Святая Нино принесла сюда виноградную лозу с Запада, и потому мы относимся к Европе, а не к Азии. Мы - не азиаты. Мы страна, расположенная на востоке Европы. Неужели ты не чувствуешь этого?
Нино шла, все убыстряя шаг, на ее по-детски гладком лбу появились морщинки.
- Хочешь, я скажу тебе, почему, благодаря чему, твоя Нино смогла появиться на свет? Благодаря тому, что мы оказали достойное сопротивление всем, кто хотел покорить нас, - Тамерлану, Чингиз хану, шаху Аббасу, шаху Тахмасибу, шаху Исмаилу... Сегодня ты пришел сюда безоружным, без огромных слонов, армии, но и ты из рода кровавых шахов, ты - их наследник. Неужели моим дочерям или внучкам придется носить чадру, а как только будет наточен иранский меч, мои сыновья и внуки в сотый раз разрушат Тифлис? Ах, Али хан, нам обоим следовало бы принадлежать Западу...
Я взял ее пальчики в свою ладонь.
- Что мне сделать для тебя, Нино?
- Ах, Али хан, - повторила она. - Я очень глупая. Мне хочется, чтобы ты полюбил широкие улицы и зеленые леса, хочется, чтобы ты не цеплялся за прогнившие стены Азии, а лучше понял жизнь. Я боюсь, что лет через десять ты превратишься в набожного лицемера и в один прекрасный день, сидя в своем гиланском имении, скажешь мне: "Нино, ты - всего лишь поле". Вот скажи: за что ты любишь меня?
Да, в Тифлисе Нино стала совершенно иной. Казалось, ее пьянит сам влажный куринский воздух.
- За что я люблю тебя? Я люблю тебя, Нино, люблю твои глаза, твой голос, твои аромат, походку. Чего же еще ты хочешь? Я люблю тебя всей душой. Пойми же, любовь всюду одна и та же - что в Грузии, что в Иране. Вот здесь, на этом самом месте ваш великий поэт Руставели слагал любовные песни царице Тамаре. А его стихи так похожи на иранские рубаи! Пойми же, без Руставели нет Грузии, а без Ирана нет Руставели.
- Ты говоришь, именно здесь? - задумчиво проговорила Нино. - Здесь же жил и великий поэт Саят Нова, написавший замечательные любовные стихи. Шах отрубил ему голову за то, что он в своих стихах воспевал любовь грузин.
У Нино сегодня было очень плохое настроение, с ней трудно было говорить. Она прощалась со своей родиной и, как каждый человек, в момент прощания остро ощущала любовь к ней.
- Али хан, - со вздохом заговорила она опять, - ты любишь мои глаза, нос, лоб - всю меня, но при этом забываешь об одном. Любишь ли ты мою душу?
- Да, - измученно ответил я, - я люблю и твою душу.
Удивительно, мне смешно было слушать проповеди Сеида Мустафы об отсутствии души у женщины, почему же тогда меня так, рассердил вопрос Нино? Да и что такое - женская душа? Женщину должно радовать, если мужчину не интересует, что таится в глубине ее души.
-А ты за что любишь меня, Нино?
И вдруг Нино по-детски расплакалась прямо посреди улицы.
- Прости меня, Али хан. Я люблю тебя, просто тебя. Люблю такого, какой ты есть. Я только боюсь мира, в котором ты живешь. Я, наверное, сошла с ума: говорю с женихом - и ругаю его за походы Чингиз хана! Прости свою Нино, Али хан. Ведь это глупо - взваливать на тебя ответственность за то, что мусульмане убивали грузин. Но ведь твоя Нино- частичка ненавистной тебе Европы, и здесь, в Тифлисе, я ощущаю это с особенной силой. Мы с тобой любим друг друга, но мне по сердцу леса и луга, ты же любишь горы, камни, песок, потому что ты - сын степи. Вот почему я боюсь тебя, твоей любви, твоего мира.
Я был растерян, не мог понять ее.
- Ну и дальше? - спросил я.
- Дальше? - Нино вытерла слезы и засмеялась, кокетливо склонив головку. - Ты хочешь знать, что будет дальше? А ничего! Через три месяца мы поженимся. Чего же еще ты хочешь?
В этом была вся Нино. От слез она могла перейти к смеху, от любви - к ненависти. Она простила мне все походы Чингиз хана и опять любила меня.

@темы: Литература

Мысли Ориенталиста

главная